Перейти к публикации

Стрекозко Горгона (продолжение)

Елена 55

Глава 14

 

На следующий день возвращающийся из Варны генерал-лейтенант князь Мадатов сообщил, что драгунский полк передан в его подчинение, приказал обозу следовать к Праводам. Эскадроны туда придут позднее, только турок за Камчик прогонят. Тане уланы предложили с ними ехать – тут не больше 20 вёрст, через час она уже почётной гостьей в их лагере будет, а обоз к вечеру разве что доберётся.

 

И понеслись всадники от Девно на запад, поднимая пыль, поскакали меж холмов, покрытых густыми лесами, меж холмов лысых, оголённых. Свистели, хлопали по ветру флюгера уланских пик. Когда холмы стали выше, а склоны их круче, спустившись с очередной горы, оказались в ущелье, по которому вдоль неглубокой быстрой речки шла ровная довольно укатанная дорога. Синеглазый ротмистр чуть придержал коня и, махнув рукой на юг, сказал:

 

-Обратите внимание, Татьяна Андреевна – сие кратчайший путь на Царьград! Мы из русских отрядов к столице оттоманской ближе всех!

 

-Дорога на Стамбул? – уточнила Татьяна. – Откуда?

 

-С севера, на выходе из ущелья, дороги расходятся: одна к Шумле идёт, другая прямиком на Силистрию. Да и ко всем придунайским городам дороги отсюда есть.

 

Лошади запофыркивали радостно, как будто к родной конюшне приближались. Навстречу путникам бежала, прыгая по камням, неглубокая шумливая речка. Впереди за земляной насыпью, из-за которой торчали, словно трубы самоварные, жерла пушек, был городок Праводы, в котором в мирное время делали привалы неспешные восточные караваны. Он тянулся по длинному ущелью шириной с полверсты вдоль реки и караванного пути, расти мог лишь на юг и на север, а с запада и востока был зажат почти отвесными каменными стенами. От речки поднимались вверх и почти упирались в скалы короткие улицы, кривые переулочки, закоулки. Дома либо прятались за заборами внутри садов, либо нависали над улицами, удивляя русский глаз непривычной архитектурой: вторые этажи во многих из них выпирали почти на аршин над первыми, сложенными из крупного камня. Окон, выходящих на улицу, мало, и почти все без стёкол, они чернели мертвенными проёмами, да и стены, крыши многих строений были обгоревшими. И нигде ниоткуда не выглядывало ни одного любопытствующего лица: жители покинули город, лишь русские солдаты – пехотинцы да уланы с казаками – хозяйничали в нём. Кое-где возвышались, словно свечки, стройные минареты, некогда белые, ныне грязно-серые, закопчённые. Хлыстов, заметив, с какой жалостью Татьяна оглядывается на пустые дома, объяснил:

 

-Город не русские жгли, а сами турки перед отступлением запалили. Угнали всё население со скотом и имуществом за Балканы... К счастью, не всё выгорело... Сомневаюсь, что булгарам там лучше живётся.

 

Хорошо, что не всё выгорело. Жутковато смотрятся дома, в коих огонь вовсю побушевал. Темнота сгустилась за квадратными дырами, оставшимися от окон и дверей, а над ними на изначально белых каменных стенах пламя оставило чёрную копоть, словно отпечатки огромных ладоней с растопыренными пальцами, как будто во время пожара изнутри кто-то судорожно хватался за них, пытаясь выкарабкаться наружу. Похоже, раньше в Праводах было изобилие персиковых, абрикосовых, виноградных деревьев, роскошные сады ещё зеленели кое-где, манили к себе яркими спелыми плодами, но во многих местах вместо дерев уже торчали свежие пеньки. Размещались войска в палаточном лагере, но из домов слышался стук топоров, молотков: шёл ремонт. Конец сентября, в палатках уже холодно.

 

Обоз полка в Праводы въехал вечером, с противоположной северной стороны: из Девно в Праводы он шёл через Эски-Арнаут-Лар, та дорога длинней, зато равнинная, без спусков и подъёмов, на которых повозки застревают.

Рекомендованные сообщения

Елена 55

Глава 15

 

В последние дни возрастала тревога за Антона. Через казаков, знающих всё – служба у них такая, их разъезды повсюду бывают – выяснила, что Харьковский полк стоит под Шумлой, и там совсем невесело. Голодно и холодно. По дорогам турки хозяйничают, обозы с продовольствием да фуражом не пропускают. Людям, вроде, ещё хватает сухарей, а для коней корма нет. Войска возле той крепости с июля стоят, всю траву в окрестностях сняли. Кавалерист, он же должен налетать на врага, словно птица, разить споро, тогда турок против него, что ворона против сокола. А что такое кавалерист на исхудалой лошади, которую шатает от голода, какой уж полёт? Ещё неделя-другая – падут кони от бескормицы, и превратятся гордые уланы с лихими гусарами в пехотинцев, причём без подходящего для пеших боев оружия.

 

До Шумлы от Правод около сорока вёрст, казаки туда ездят с разными поручениями. Таня спрашивала, нельзя ли с ними для брата овёс отправить. Те, в принципе, не отказывались, но, морща лбы, говорили, что тут уж как повезёт: может, и доставят, а может, турки дорогу перережут, так все тяжести бросать придётся, лишь бы самим ноги унести. Таня к князю Мадатову обратилась, тот пообещался помочь. После капитуляции Варны 29 сентября офицер от государя императора ехал к Шумле с пакетом для графа Витгенштейна. Ему для охраны генерал Мадатов улан дал, они и взяли с собой пароконную повозку с фуражом, только просили несильно нагружать, чтобы кони резво бежали. Вернулись на следующий день, и ротмистр Хлыстов поведал, что Телятьев не столь давно в штабс-ротмистры произведён, за фураж благодарит, очень кстати. Однако, узнав, что сестра в Праводах, крепко разозлился, пообещался при встрече пристрелить и Лапина, и Целищева, у коих хватило ума её с собой взять. Она вздохнула: а что другое от старшего брата ждать? Ничего, свыкнется.

 

Отношения с уланами складывались дружеские. Хлыстов с товарищами заходили на чай: поболтать о том о сём, полюбезничать. Лапина, заметив, что некоторые из господ выглядят больными: кашляют, глаза покраснели, выделила Хлыстову мешочек с корнями девясила:

 

-Денис Игнатьевич, заваривайте вот это да пейте. Глядишь, за неделю ваши товарищи поправятся.

 

-Премного благодарен! Но... Как заваривать? Боюсь... Как бы, простите за грубость, не случилось, что станем от поноса маяться...

 

-Пришлите денщика ко мне. Я ему всё растолкую, он скорей имя своё забудет, чем мои наставления, – пообещала Татьяна. – Да научу, что можно здесь собирать. Шиповник ещё не опал, тот же боярышник с барбарисом, чаи да компоты из них полезны...

 

Таня изо всех сил старалась избегать ухаживаний, волокитства со стороны улан, и это удалось. Офицеры были внимательны, любезны, но, к счастью, не более чем со строгой капитаншей Петровой. Впрочем, господам и недосуг возле дам крутиться, они почти каждый день в поисках неприятеля проводили, и по ночам дежурные эскадроны под седлом стояли. Да и нужны ль дамы офицерам, если они более увлекательным для них делом заняты – войной? Вот с тоскующим видом собираются у кого-то, в карты режутся, и все, если не пьяны, то унылы. Со скуки на кон что угодно готовы поставить. Таня слышала, как один признался: «Да я и штаны последние проиграть могу, лишь бы коня да пику оставить». Но раздастся призывный клич трубы, и разом оживают, задорно, с молодцеватым видом в сёдла прыгают и несутся куда-то – лихие, разудалые. Таня размышляла, до чего всё-таки странно мужчины устроены, всё бы им жить, играючи: иль на деньги за карточным столом, иль в бою – жизнями своими. Вспомнила, как иногда бабушка укоряла деда и всех вообще мужчин за такое ж умонастроение, ругала их за любовь к войне, за нежелание о дне завтрашнем заботиться, говорила, что вели бы себя мужчины иначе, так и войн бы не было. Права ли она, поди разберись!

 

Глава 16

 

Драгуны, что лишь во второй половине сентября прибыли к армии, в составе отряда принца Евгения Виртембергского выпроваживали турок и албанцев паши Омера-Врионе за Камчик.

 

Омер-Врионе был послан из Шумлы для освобождения Варны и с отрядом в двадцать пять тысяч ружей занял южнее осаждённой крепости и лимана гору Куртепэ, что в переводе означало – Волчий холм. Шестнадцатого сентября с пятнадцатью тысячами он атаковал русские войска, которые по берегу перекрывали дороги к Варне. Численный перевес турок над русским отрядом был троекратным, но нападение отбили. Генерал Бистром сумел из обороны перейти в наступление, сам в штыки ударил, и турки бежали. Русские в тот день потеряли убитыми и ранеными около четырехсот человек, противник раза в три больше. Через день, 18 сентября, летучий отряд принца Евгения Виртембергского, двоюродного брата императора, атаковал с запада лагерь Омера-Врионе, а с севера по мере сил ему помогал Бистром. Семь часов продолжался бой, и был он очень тяжёл для русских. Мало того, что неприятеля раза в три иль четыре больше, так он ещё высоты занимал. Русским приходилось карабкаться вверх, наступать через овраги и теснины, где кавалерия с трудом могла содействовать пехоте. В отрядах принца Евгения и генерала Бистрома из пяти тысяч, бывших в сражении, выбыло убитыми и ранеными тысяча восемьсот человек, в числе погибших два мужественных генерала – Дурново и Симановский. Численный урон турок был не меньше, но главным, решающим оказалось не это. Мужество русских произвело на басурман столь сильное впечатление, что паша Омер-Врионе не смог более ни с помощью угроз, ни обещаниями щедрой оплаты вызвать смельчаков, что отважились бы вновь штурмовать русские редуты.

 

Двадцать третьего сентября присланный к нему из-за Камчика Галиб-паша со своим отрядом пробовал атаковать Бистрома, но достаточно было нескольких картечных залпов, чтоб и эти турки отступили. Сходиться с русскими в рукопашный бой, грудь в грудь, они более не осмеливались. Так и простоял албанский паша вблизи крепости ещё одиннадцать дней в бездействии, со стороны наблюдая, как 29 сентября над её бастионами взвиваются русские стяги.

 

Драгуны полковника Сухнена, срочно призванные на подкрепление принца Евгения, прискакали к Куртепэ 18 сентября вечером, когда бой уже закончился, на их долю выпало заменять на аванпостах уставшие, измотанные сражением полки да собирать убитых и раненых. Они видели результаты боя и сожалели, что не являлись его участниками. Зато в последующие дни не были зрителями – у Омера-Врионе осталось ещё не менее двадцати тысяч, эту орду нужно было отогнать подальше, и к тому же постараться не пропустить их к Шумле, на соединение с армией Гуссейна-аги-паши. Юные драгунские офицеры сокрушались, что приказ оставить обоз не пришёл хотя б на сутки раньше, тогда бы и они сравнялись в мужестве с героями, зато с тем большим азартом преследовали турок, закрывали им дороги, гнали, отбивая обозы и орудия, когда те начали отступать.

 

Пятого октября эскадроны пришли в Праводы, к нынешней точке дислокации полка. Ребята, как Тане показалось, изменились, стали степеннее, увереннее в себе, что ли? Раньше в глазах их тысяча вопросов мелькала, а вот узнали, что такое бой, испытали себя, и на многие вопросики нашлись ответы. Рассказывая, как последний турецкий отряд от них за Камчик удирал, из себя уже бывалых опытных воинов изображали. Хотя хвалились столь по-мальчишечьи! Говорили, мол, напугали турок так, что те, не дав своей пехоте пройти, мост подъёмный подняли, и отставшие через горную речку вброд кинулись, да многие до другого берега не добрались – течение очень быстрое. А как наши полевые орудия с этого берега пальбу открыли, так турки сбежали даже из редута по ту сторону Камчика. Ребята сожалели, что не было приказа переправиться на тот берег, они, мол, и там бы показали неприятелю, где раки зимуют.

 

Временно, пока не были приведены в порядок другие дома, большинство офицеров разместились в доме, выбранном Лапиной. Дом у прежних хозяев делился на женскую и мужскую половину, офицеры, занимая женские комнаты, подшучивали, что не отказались бы от общества фей, гурий, что раньше здесь обитали. Утешали друг друга: ничего, мол, дойдём до Константинополя, там все гурии нашими будут.

 

Потери полка считались небольшими: убитых семь нижних чинов, раненых шестнадцать. Многие простудились: поскольку уехали вперёд без палаток, то ночевали возле лошадей, положив под головы сёдла, укрываясь одними шинелями. Раненых отправили в Варну, и только подпоручика Егора Приходько с колотой раной на левом плече друзья привезли с собой. Лапин и Целищев верили, что Татьяна вылечит его быстрее, чем доктора.

 

Егору было неудобно, что чужая жена ухаживает за ним, он краснел, извинялся, говорил, что сам просился в госпиталь, да Лапин не дал. Таня улыбнулась, успокаивая его:

 

-Друг мой, это не тебе нужно извиняться, а мне. Я ж только практикуюсь – ты первый раненый в моих руках. И кто кому из нас помогает: ты мне, иль я тебе: большой вопрос. К тому ж... Перебинтовываю тебя, мази накладываю, однако, в душе... В душе, знаешь ли, рада, что это не Серж ранен. Если б Сержа перевязывала, наверно, руки бы от страха тряслись, напутала бы что-нибудь обязательно... Можешь меня за это простить?

 

-Конечно! Разве можно на такое обижаться?!

 

-Значит, обязан поправиться срочно-срочно! Пока ты дремал, доктор заходил и столько всяческих наставлений сделал! И ведь ещё придёт!

 

Егор – добрая душа, понял.

 

В гости уланы зашли: ротмистр Хлыстов и поручик Дранко, хотели познакомиться с мужем амазонки, кою опекали несколько дней. Пока увидели только его раненого друга. Посочувствовали, героем назвали. Приходько покраснел, особенно смущался перед ротмистром с орденом Анны на груди.

 

-Что Вы? Какой я герой?! В первом настоящем бою по собственной глупости ранен.

 

-В первом бою? Как?

 

Егор уже чувствовал себя неплохо. И, видимо, ему хотелось выговориться, высказать то, что тяготило душу.

 

-Мы несколько дней дороги наблюдали, видали неприятеля, да всё издали. Увидим их скопление, строимся. А только выедет артиллерия, пальнёт два-три раза – и всё, турок как не бывало, растворяются в лесу. Ребята уже шутили, что артиллеристов на дуэль вызывать пора: у нас тоже руки чешутся, а они не дают делом заняться. Потом казаки сообщили, что большой отряд по Праводской дороге, то есть в эту сторону, идёт. Мы им навстречу поскакали, вышли из узкого дефиле на довольно большую поляну. Полковник приказал двум эскадронам спешиться, залечь, артиллеристы пушки выкатили, в кустах справа и слева разместили. Наш эскадрон дорогу занял, в глубине леса пока. Турецкая кавалерия вышла на поляну, увидали нас. Сначала передние остановились, но задние напирали, и понеслись они вперёд. Полковник медлил, приказал огонь открыть, когда до них шагов двадцать оставалось. Я из пистолета выстрелил в одного – самую злобную морду выбрал. А другого палашом встретил. Турок на меня замахнулся, но палаш длиннее ятагана, и я его по шее без труда рубанул. Но, знаете, увидел, как кровь у него брызнула, в голове помутилось. Это ж человек, а я его убил! Смотрел, как он с коня падает, глаз оторвать не мог, в это время и меня самого кто-то достал. Хорошо, унтер, что рядом был, не дал добить... Рядом солдаты рубились вовсю, а я не сразу сообразил, что и мне надо помогать. Снова палашом помахал, но лишь отбивался, замахнуться по-настоящему не мог. Вот и всё геройство... Артиллеристы в дело включились, палить по тем, что из леса выходили, стали. Много турок положили там... Ребята думали, что я из-за раны шатаюсь, перевязывали, ухаживали, а у меня всё перед глазами убитый турок стоял, то, как он с окровавленной шеей наземь падает...

 

Приходько смущённо и робко глянул на офицеров, ждал, как оценят: назовут трусом иль поймут его душевные муки. Таня поспешила ободрить:

 

-Не знаю, что бывалые воины скажут, а мне кажется, Егор, тебе не в чем себя винить. По-моему, это самое человеческое качество: ужасаться тому, что человека убил...

 

-Вы правы, Татьяна Андреевна, однако печально из-за сего человеческого качества на тот свет отправляться, – философски покачал головой ротмистр, а раненого успокоил: – Не корите себя, подпоручик, со многими подобное случалось. Помню, и меня тоже мутило, когда первого пикой проткнул. Но, в отличие от Вас – мутило после боя, а пока дрались, думал только, как бы самого не прирезали. Ко всему можно привыкнуть, и Вы свыкнетесь.

 

-Постараюсь! – неуверенно пообещал Егор. – Мне до сих пор тот турок мерещится, не могу отделаться...

 

-Вам ещё не попадались трупы безголовые, их не смотрели! – вставил слово Дранко. – Вот уж кошмар, так кошмар!

 

-Безголовые? Чьи? – насторожилась Таня.

 

-Русские! Увы, русские! – воскликнул Дранко.

 

-Да, это куда как страшнее, – подтвердил Хлыстов. – На дороге в Шумлу наткнулись мы раз: лошадь убитая, возле трупы в казачьей форме. Решили подобрать да хоть захоронить по-человечески. А поближе подъехали, в ужас пришли: трупы есть, а голов нету, и земля вся вокруг кровищей залита! Вот от этого и у самых стойких нервы сдать могут, и самый человеколюбивый пожелает убивать и убивать, рубить тех головорезов без всякой жалости! Захоронили мы тех казаков безвестных, и какие ж поминки по ним устроили! Как напиться хотелось! У нас полбочки спирта оставалось, так высохла к утру... Когда Вас, поручик, снова жалость к убитому одолевать начнёт, подумайте, не он ли русские головы отрезал да в мешок, к седлу притороченный, складывал?

 

-Но под Варной другие были!

 

-Другие не другие, а такие ж, это среди магометан распространённый обычай. Вон и возле Правод, совсем неподалеку от города, солдат лишь чуть в сторону от казачьей цепи отошёл, винограда захотел, как тут же без головы остался... Я от солдатиков присказку слышал: «турки падают, как чурки, а наши, бедовы, стоят безголовы».

 

-Безголовы, но стоят? – переспросила Татьяна.

 

-Именно. Таковы шутки солдатские. Может, подбадривают друг друга, а может, на то, что выбора нет у них, намекают? И безголовы, а стоять обязаны... – вздохнул ротмистр.

 

Но как бы ни относились русские к оттоманам, когда гарнизон капитулировавшей Варны, отпущенный по воле императора, проходил через Праводы, князь Мадатов приказал накормить их и даже провианта на дорогу выделить. Слишком уж измождёнными они выглядели. Капудана-пашу Мадатов и Куприянов у себя принимали, как гостя почётного.

 

Конвоиры (они провожали турок до Камчика) поделились, что император отпустил лишь часть пленённого варненского отряда, около четырёх тысяч – Капудана-пашу, самого фанатичного защитника крепости, с его свитой, уважив их мужество. С них взята клятва, что не будут более с русскими воевать. Хотя, навряд ли можно верить клятве басурман. Обидно было глядеть, как туркам, неприятелю то есть, внимание оказывают, но с другой стороны – самим-то уподобляться зверью тоже нельзя. Эти защитники Варны были врагами, но они продемонстрировали беззаветную стойкость, почти фанатичную храбрость. А храбрость нужно уважать.

 

Второй начальник турецкого гарнизона, Юссуф-паша, сам попросился с сыном в Россию: за то, что он, не слушая Капудана-пашу, повёл переговоры о сдаче города, султан их непременно бы обезглавил. Около шести тысяч пленённых в Варне вместе с ним были отправлены в Бессарабию.

Наверх
  • Создать...